Пасха
в Соловецком лагере
![](texts4/140422news_html_58fc53b2.jpg)
Еще бы я не вспомнил
ее, эту единственную разрешенную на Соловках заутреню в ветхой
кладбищенской церкви...
Я работал тогда уже не
на плотах, а в театре, издательстве и музее. По этой последней работе
и попал в самый клубок подготовки. Владыка Иларион добился от
Эйхманса разрешения на службу для всех заключенных, а не только для
церковников. Уговорил начальника лагеря дать на эту ночь древние
хоругви, кресты и чаши из музея, но об облачениях забыл. Идти и
просить второй раз было уже невозможно.
Но мы не пали духом. В
музей был срочно вызван знаменитый взломщик, наш друг Володя Бедрут.
Неистощимый в своих словесных фельетонах Глубоковский отвлекал ими
директора музея Ваську Иванова в дальней комнате, а в это время
Бедрут оперировал отмычками, добывая из сундуков и витрин древние
драгоценные облачения, среди них - епитрахиль митрополита Филарета
(Колычева). Утром все было тем же порядком возвращено на место.
Эта заутреня
неповторима. Десятки епископов возглавляли крестный ход. Невиданными
цветами Святой ночи горели древние светильники, и в их сиянии
блистали стяги с ликом Спасителя и Пречистой Его Матери.
Благовеста не было:
последний колокол, уцелевший от разорения монастыря в 1921 году, был
снят в 1923 году. Но задолго до полуночи вдоль сложенной из
непомерных валунов кремлевской стены, мимо суровых заснеженных башен
потянулись к ветхой кладбищенской церкви нескончаемые вереницы серых
теней. Попасть в самую церковь удалось немногим. Она не смогла
вместить даже духовенства. Ведь его томилось тогда в заключение свыше
500 человек. Все кладбище было покрыто людьми, и часть молящихся
стояла уже в соснах, почти вплотную к подступившему бору.
Тишина. Истомленные
души жаждут блаженного покоя молитвы. Уши напряженно ловят
доносящиеся из открытых врат церкви звуки священных песнопений, а по
темному небу, радужно переливаясь всеми цветами, бродят столбы
сполохов - северного сияния. Вот сомкнулись они в сплошную завесу,
засветились огнистой лазурью и всплыли к зениту, ниспадая оттуда, как
дивные ризы.
Грозным велением
облеченного неземной силой иерарха, могучего, повелевающего стихиями
теурга-иерофанта, прогремело заклятие-возглас владыки Иллариона:
- Да воскреснет Бог, и
расточатся врази Его!
С ветвей на вершине
звонницы вспыхнул ярким сиянием водруженный там нами в этот день
символ страдания и воскресения - святой Животворящий Крест.
Из широко распахнутых
врат ветхой церкви, сверкая многоцветными огнями, выступил небывалый
крестный ход. Семнадцать епископов в обучениях, окруженные
светильниками и факелами, более двухсот иереев и столько же монахов,
а Далее - нескончаемые волны тех, чьи сердца и помыслы неслись к
Христу Спасителю в эту дивную, незабываемую ночь.
Торжественно выплыли из
дверей храма блистающие хоругви, сотворенные еще мастерами Великого
Новгорода, загорелись пышным многоцветием факелы-светильники -
подарок веницейского дожа далекому монастырю, хозяину Гиперборейских
морей, зацвели освобожденные из плена священные ризы и пелены,
вышитые тонкими пальцами московских великих княжон.
- Христос воскресе!
Немногие услыхали
прозвучавшие в церкви слова Благой вести, но все почувствовали их
сердцами, и гулкой волной пронеслось по снежному безмолвию:
- Воистину воскресе!
- Воистину воскресе! -
прозвучало под торжественным огнистым куполом увенчанного сполохом
неба.
- Воистину воскресе! -
отдалось в снежной тиши векового бора, перенеслось за нерушимые
кремлевские стены к тем, кто не смог выйти из них в эту Святую ночь,
к тем, кто, обессиленный страданием и болезнью, простерт на
больничной койке, кто томится в смрадном подземелье Аввакумовой щели
- историческом Соловецком карцере.
Крестным знамением
осенили себя обреченные смерти в глухой тьме изолятора. Распухшие,
побелевшие губы цинготных, кровоточа, прошептали слова обетованной
вечной жизни...
С победным ликующим
пением о попранной, побежденной смерти шли те, кому она грозила
ежечасно, ежеминутно...
Пели все Ликующий хор
«сущих во гробех» славил и утверждал свое грядущее,
неизбежное, непреодолимое силами зла воскресение...
И рушились стены
тюрьмы, воздвигнутой обагренными кровью руками. Кровь, пролитая во
имя любви, дарует жизнь вечную и радостную. Пусть тело томится в
плену - дух свободен и вечен. Нет в мире силы, властной к угашению
его! Ничтожны и бессильны вы, держащие нас в оковах! Духа не закуете,
и воскреснет он в вечной жизни добра и света!
- Христос воскресе из
мертвых, смертию смерть поправ, - пели все, и старый, еле
передвигающий ноги генерал, и гигант белорус, и те, кто забыл слова
молитвы, и те, кто, быть может, поносил их... Великой силой вечной,
неугасимой Истины звучали они в эту ночь. - И сущим во гробех живот
даровав!
Радость надежды
вливалась в их истомленные сердца. Не вечны, а временны страдания и
плен. Бесконечна жизнь светлого духа Христова. Умрем мы, но
возродимся! Восстанет из пепла и великий монастырь - оплот Земли
русской. Воскреснет Русь, распятая за грехи мира, униженная и
поруганная. Страданием очистится она, безмерная и в своем падении,
очистится и воссияет светом Божьей правды. И недаром, не по воле
случая, стеклись сюда гонимые, обездоленные, вычеркнутые из жизни со
всех концов великой страны.
Не сюда ли, в святой
ковчег русской души, веками нес русский народ свою скорбь и надежду?
Не руками ли приходивших по обету в далекий северный монастырь
«отработать свой грех», в Прославление святых Зосимы и
Савватия воздвигнуты эти вековечные стены, не сюда ли в поисках мира
и покоя устремлялись, познав тщету Мира, мятежные новгородские
ушкуйники?
- Придите ко Мне, вси
труждающиися и обремененнии, и Аз упокою вы...
Они пришли и слились в
едином устремлении в эту Святую ночь, слились в братском поцелуе.
Рухнули стены,
разделявшие в прошлом петербургского сановника и калужского мужика,
князя Рюриковича и Ивана Безродного: в перетлевшем пепле человеческой
суетности, лжи и слепоты вспыхнули искры вечного и пресветлого.
- Христос воскресе!
Эта заутреня была
единственной, отслуженной на Соловецкой каторге. Позже говорили, что
ее разрешение было вызвано желанием ОГПУ блеснуть перед Западом
«гуманностью и веротерпимостью».
Ее я не забуду
никогда...
Борис Ширяев, из
книги «Неугасимая лампада»