В. Никифоров-Волгин
ВЕЛИКАЯ
СУББОТА
![](texts3/130504bnews_html_m5c5fb8bf.jpg)
В этот
день, с самого
зарания показалось
мне, что старый
сарай напротив
нашего окна
как бы обновился.
Стал смотреть
на дома, заборы,
палисадник,
складницу
березовых дров
под навесом,
на метлу с сизыми
прутиками в
засолнеченных
руках дворника
Давыдки, и они
показались
обновленными.
Даже камни на
мостовой были
другими. Но
особенно возрадованно
выглядели
петухи с курами.
В них было
пасхальное.
В комнате
густо пахло
наступающей
Пасхой. Помогая
матери стряпать,
я опрокинул
на пол горшок
с вареным рисом,
и меня "намахали"
из дому:
— Иди
лучше к обедне!
— выпроваживала
меня мать. —
Редкостная
будет служба...
Во второй раз
говорю тебе;
когда вырастешь,
то такую службу
поминать будешь...
Я зашел
к Гришке, чтобы
и его зазван
в церковь, но
тот отказался:
— С тобою
сегодня не
пойду! Ты меня
на вынос плащаницы
зеброй полосатой
обозвал! Разве
я виноват, что
яичными красками
тогда перемазался?
В этот
день церковь
была как бы
высветленной,
хотя и стояла
еще плащаница
и духовенство
служило в черных
погребальных
ризах, но от
солнца, лежащего
на церковном
полу, шла уже
Пасха. У плащаницы
читали "часы",
и на амвоне
много стояло
исповедников.
До качала
обедни я вышел
в ограду. На
длинной скамье
сидели богомольцы
и слушали долгополого
старца в кожаных
калошах:
— Дивен
Бог во святых
своих, — выкруглял
он тернистые
слова. — Возьмем
к примеру
преподобного
Макария Александрийского,
его же память
празднуем 19
января... Однажды
приходит к нему
в пустынное
безмолвие
медведица с
медвежонком.
Положила его
у ног святого
и как бы заплакала...
— Что
зa притча? — думает
преподобный.
Нагинается
он к малому
зверю и видит:
слепой он!
Медвежонок-то!
Понял преподобный,
почто пришла
к нему медведица!
Умилился он
сердцем, перекрестил
слепенького,
погладил его
и совершилось
чудо: медвежонок
прозрел!
— Скажи
на милость! —
сказал кто-то
от сердца.
— Это
еще не все, —
качнул головою
старец, — на
другой день
приносит медведица
овечью шкуру.
Положила ее
к ногам преподобного
Макария и говорит
ему глазами:
"Возьми от меня
в дар, за доброту
твою"...
Литургия
Великой Субботы
воистину была
редкостной.
Она началась
как всенощное
бдение с пением
вечерних песен.
Когда пропели
"Свете тихий",
то к плащанице
вышел чтец в
черном стихаре
и положил на
аналой большую
воском закапанную
книгу.
Он стал
читать у гроба
Господня шестнадцать
паремий. Больше
часа читал он
о переходе
евреев через
Чермное море,
о жертвоприношении
Исаака, о пророках,
провидевших
через века
пришествие
Спасителя,
крестные страдания
Его, погребение
Воскресение...
Долгое чтение
пророчеств
чтец закончил
высоким и протяжным
пением: — Господа
пойте, и превозносите
во вся веки...
Это послужило
как бы всполощным
колоколом. На
клиросе встрепенулись,
зашуршит нотами
и грянули волновым
заплеском: —
Господа пойте,
и превозносите
во вся веки...
Несколько раз
повторил хор
эту песню, а
чтец воскликал
сквозь пение
такие слова,
от которых
вспомнил я
слышанное
выражение:
"боготканные
глаголы".
Благословите
солнце и луна
Благословите
дождь и роса
Благословите
нощи и дни
Благословите
молнии и
облацы
Благословите
моря и реки
Благословите
птицы небесныя
Благословите
звери и вси
скоти.
Перед
глазами встала
медведица со
слепым медвежонком,
пришедшая
святому Макарию:
— Благословите
звери!..
"Поим
Господеви!
Славно-бо
прославися!"
Пасха! Это она
гремит в боготканных
глаголах: Господа
пойте, и превозносите
во вся веки!
После
чтения "апостола''
вышли к плащанице
три певца в
синих кафтанах.
Они земно поклонились
лежащему во
гробе и запели:
"Воскресни
Боже, суди земли,
яко Ты наследиши
во всех языцех".
Во время
пения духовенство
в алтаре извлачало
с себя черные
страстные ризы
и облекалось
во все белое.
С престола,
жертвенника
и аналоев снимали
черное и облекали
их белую серебряную
парчу.
Это
было до того
неожиданно
и дивно, что я
захотел сейчас
же побежать
домой и обо
всем этом диве
рассказать
матери...
Как
ни старался
сдерживать
восторга своего,
ничего поделать
с собою не мог.
— Надо
рассказать
матери... сейчас
же!
Прибежал
запыхавшись
домой, и на пороге
крикнул:
— В церкви
все белое! Сняли
черное, и кругом
— одно белое...
и вообще Пасха!
Еще
что-то хотел
добавить, но
не вышло, и опять
побежал в церковь.
Там уж пели
особую херувимскую
песню, которая
звучала у меня
в ушах до наступления
сумерек:
Да
молчит всякая
плоть
Человеча
и да стоит со
страхом
и трепетом
и ничтоже земное
в
себе да
помышляет.
Царь-бо
царствующих
и Господь
Господствующих
приходит заклатися
и датися в снедь
верным...
Посвящаю
Толичке Ф. Штубендорф